ПОВЕШЕННЫЙ

Бедный старик Эбнер, бедный седой ниггер!

Помню, ты был так силён, что повесил себя на канате за шею

в амбаре Дока Холлистера, чтобы утереть нос этому мошеннику в цирке -

и ты остался жив!

А теперь ты закрыл лицо руками, твои локти упёрлись в колени,

ты сломлен, и ты молчишь.

***

Широкая площадь перед мечетью, залитая луной. Решиться выйти на её середину значит очутиться под микроскопом в гигантской операционной, под фиолетовой лампой. Когда поднимался сюда по большим плоским ступеням и когда проходил под низенькой задушенной плющем аркой, ты думал, что идёшь на встречу с чужой тайной.

А встретился со своей.

***

В плотных сумерках с куполами на фиолетовом небе. Хочу стоять, повернувшись  боком к кофейне с диванами, продавленными задами курильщиков, чтобы левой щеки касался  яичный двусмысленный свет из арки, а правую морщить, уклоняясь от иглы минарета.  

И вдруг, как подсечённая на крючке рыба, вздёрнуть подбородок к небу -  навстречу небесному воплю.

После Каппадокии, где Движение происходило в центре невероятного ландшафта - на возвышениях и в пещерах,- где гравий, и солнце, и пыль, и камни, и стены пещер были и Свидетелями, и Движущимися, - мне впервые захотелось прочитать что-нибудь про эту удивительную практику, с которой я познакомился в этом (чуть было не сказал "уходящем") году. Когда в июле Дженнифер мне протягивала толстенную книгу, я отворачивался - не хотел мутить прозрачность первых впечатлений, но сейчас чувствую обратное, - впечатления накопились, стали накладываться друг на друга, толкаться, и мне захотелось понимания. Два дня просидел за компьютером (благо, что в Зальцбурге шёл непрерывный дождь) и откопал маленькую статью, а в ней - упоительную формулу Джанет Адлер про её личную практику как Свидетеля:

"... я стремлюсь приблизиться к пустоте внутри,- парадоксально, но это означает вход в полноту моих ощущений, чувств, мыслей."

С этим теперь убегаю на волю, - над горами-долами, наконец, взошло солнышко!
 

В качестве предваряющего отступления (а заодно и сомнительной саморекламы!). Люблю розыгрыши, люблю иногда "сочинить" - безо всякой выгоды, ради чистого искусства и полёта фантазии. Такое со мной случается не часто, и не было случая, чтобы мне не поверили, какой бы невероятной ни была моя выдумка. В роль вхожу глубоко и чисто - комар носа не подточит. :-)))
................
 

Не могу удержаться от воспоминания, - через неделю буду в Стокгольме!

В 91-м году я жил в Ростове-на-Дону, но часто бывал в Москве - по разным делам и в гостях у родителей. И вот, незадолго до Нового Года звонит Роалд Хоффманн: он тоже в Москве, приглашает к себе в гостиницу. Там он протянул мне синюю ардисовскую книжку "Урании". "Спасибо,- говорю,- у меня такая уже есть." "ТАКОЙ у Вас нет."- говорит Роалд. Раскрываю и вижу дарственную надпись, сделанную рукой автора. Такой "Урании" у меня, конечно, не было. Роалд был только что из Стокгольма, где во время каких-то нобелевских тусовок встретил Бродского и попросил его надписать книги для русских друзей.

Фантазия овладела мною сразу же после получения драгоценного дара. Невероятная история сложилась сама собой под мерный стук колёс и качание поезда.

У МОГИЛЬНЫХ ВОРОТ

Цивилизации расставляют, как кегли,

а после сбивают шарами.

и увозят вместе с картофельной шелухой и пригаром кастрюль.

изобретателей, мечтательных работяг и гениев, –

всё попадает на свалку одно за другим.

тишина - это благо. Стоя перед эпитафиями,

когда лебединые песни витают в воздухе, -

сохраняй тишину. Молчание - благо.

и затянет: "Построим цивилизацию, в которой святые

плоды творчества будут бессмертны..."

заткни ему рот, завяжи на нём трубу вместо галстука,

упеки его в каталажку в Ливерморе, в тюрягу в Атланте,

пусть он жрёт из жестянки в Синг-Синге,

пускай догнивает на нарах в Сан-Квентин.

глотать пепел вслед за другими,

пустозвоны должны уйти первыми.

Им нужен хороший пинок, чтоб заткнулись.

то молчи и об этом. Молчи и забудь.

   ИНТУИЦИЯ           

Рыжеволосая женщина

сказала, что

стекло – напряжённое.

Она ничего не знала

о беспорядочных

цепочках и кольцах

двуокиси кремния,

о конфликтности

их структур.

Она всего лишь взглянула  

на его зеленый надколотый

край.  

INTUITION

The red-haired woman

said glass

is tense.

She didn't know

about disordered

silica chains, rings

and structural

frustration.

She just looked

at its fractured

green

edge

С прошлой недели меня "навещает" это стихотворение, не возьму в толк, почему. Нашёл в сети мой перевод его, слегка подправил (не могу не вмешаться в хорошее дело!). Интересно, сильно ли я погрешил против зоологии, назвав буйволов бизонами? А вот, что я, оказывается, написал про Сэндберга:

" <...> В стихах, предлагаемых вашему вниманию, выражена стержневая тема его творчества — тема мужественного отношения к смерти, понимаемой как окончательный провал в небытие. Все творчество Сэндберга является волевым усилием по преодолению обреченности. В этом преодолении есть нечто от экзистенциализма с его неверием в возможность победы. <...>"

СУМЕРКИ БИЗОНОВ

Бизоны ушли.
И те, кто их видел, ушли.
Те, кто видел, как толпы бизонов топтали копытами прерию, перемалывая ее в пыль,
           как плыли они, склонив могучие головы, в великом шествии заката,
           погружаясь все глубже в сумерки.
Те, кто видел бизонов, ушли.
И бизоны ушли.
 

Читает Карл Сэндберг: http://www.youtube.com/watch?v=jTA5vZUOAuI

Carl Sandburg
BUFFALO DUSK

THE BUFFALOES are gone.
And those who saw the buffaloes are gone.
Those who saw the buffaloes by thousands and how they pawed the prairie sod
            into dust with their hoofs, their great heads
            down pawing on in a great pageant of dusk,
Those who saw the buffaloes are gone.
And the buffaloes are gone.

Музыка

Звук умолк, и душа упала,
будто парус, попавший в штиль.

Плыть?..
Но далёко тянуться за вёслами...
И какую выбрать сторону света?..

Мысли на столе

   Я выкурил несколько сигар, привезённых из Рио, пепельница переполнилась и пепел пересыпался на столешницу. Разглядывая эти частички, я вдруг понял, что это и есть мои мысли. Большие, маленькие, светлые, тёмные - я не знал на какой из них остановиться. И сколько ни вглядывался не мог уловить закономерности в их расположении, хотя понимал, что у каждой из них своё место. Потом я ненароком сдвинул тетрадь - ту самую, в которой я это пишу, - и картина внезапно выросла, к ней добавились те детали, которые были скрыты. Среди них два-три крупных куска чёрных непрогоревших табачных листьев. Неужели они значительней этих светло-серых крупинок, которых намного больше? На какие из них положиться, каким доверять? Я снова передвинул тетрадь по столу - и многие из частичек исчезли, но я-то знал, что они не пропали совсем, а просто перестали быть очевидными.

   Вдруг из окна - на дворе начинался дождь – подуло, и весь пепел на столе поменял расположение. Постой-постой, - говорю я себе, - что значит эта новая картина, в которой всё не на своём месте? Но не успел я закончить как новый порыв ветра сдул весь пепел со стола в глубину моей комнаты. И я остался с вопросом: что это было - обстоятельства или фантазия?

В тени платанов

                                                                                                                            Л.Н.

Он изловчился и лизнул её в щёку возле самого уха. Это было похоже на прикосновение к языку лепестка розы.

Не оборачиваясь, она ещё решительней направилась к ближайшему столику, он шёл сзади.

Она отодвигает стул и садится с твёрдым намерением немедленно высказать всё, что у неё накипело. Да, сказать всё начистоту и  - главное! - не жалеть его, ни за что не жалеть! Сказать, что ей надоело быть его мамой и его игрушкой. Надоело изображать из себя то собачку, то собачкину хозяйку. Сказать, как она устала выносить его обидчивость, нянчиться с ним, когда у него плохое настроение, терпеть его выходки. А сама, разве сама она имеет право обидеться на него - боже упаси! - он решит, что она его "не понимает", и его будет корёжить целую неделю. Потом опять уткнётся ей в шею и зарыдает, а после начнёт лизаться. Позавчера их позвали на вечеринку, но он не захотел идти лишь потому, что в этой компании предпочитают танцевать и веселиться вместо того, чтобы слушать его рассуждения о христианстве - тоже мне папа римский! - и ей пришлось сидеть дома чтобы он не обиделся. Довольно жертв! Сейчас он получит!

Он отодвигает стул и садится напротив, радуясь тому, что тени от листьев большого платана падают на её лицо - а оно особенно прекрасно когда она злится! - и колышутся, словно гладят его  любимую родинку на её щеке. Когда принесут сок, она станет тянуть его через соломинку, опершись локтями о стол и упрямо глядя в стакан. Тут, улучив момент, он быстро дунет ей в эту самую родинку. Она, как обычно, уйдёт в свои мысли и поднимет глаза с опозданием на полсекунды, а он уже будет смотреть в сторону с рассеянным видом. Половины секунды вполне достаточно, чтобы успеть прикинуться  лёгким летним ветерком, случайно пробежавшим между платанами.